Ей двадцать семь, и она ведьма восточного Джерси

Ей двадцать семь, и она ведьма восточного Джерси. Она пересекает мост, начинающийся над зеленной водой, оканчивающийся над синей. Она едет проверить красное. Воздух чистый и немного горький, августовская жара оставляет жирные следы на капоте, на крыльях носа и ветках метлы, которую поменяют на пару туфель, красных. Белые заборы, собранные из решеток, упавших на бок, белая дверца шкафа, истершаяся во славу Прованса, белые заколки для длинных волос — выкинуты из бардачка вместе с засохшим шпинатом, бутерброд оценен и казнен следом. Насекомые застилают листья агавы с подветренной стороны. Много коричневой кожи: на обложках фотоальбома и дневника, в котором не писали секреты, на потрескавшихся сидениях придорожной улочной — здесь все кафе такие — асфальт тоже похож на взбугрившуюся носорожью кожу, не коричневый, это правда. Красные туфли, красный лак, красные брызги шерсти на каждом из восьмидесяти кубиков стеганного одеяла. Скрипучая кровать и холмы оседающей пыли в раковине. Здесь никто никогда не жил, с тех пор как волшебник страны Оз отнес свои детские вещи на задний двор кладбища автомобилей. До него еще десять миль. Она едет, освещенная солнцем, выяснить куда девается красный цвет по ночам. Ей нужно знать точно и цельно, без это не получится защитить ворота трехместного замка, куда на следующий год ковен придет справлять Рождество. Она ведьма восточного Джерси, но не сам господь бог, поэтому бензин и вода в бутылках на исходе. У нее нет никаких секретов, и это пугает больше всего. Ни одного секрета, ни одной маленькой тайны, за которую стоило бы переживать. Идея вернуться домой на метле кажется все более привлекательной, заправки исчезли с лица земли. Она могла бы основать здесь колонию. На этих прохладных пляжах, чей песок напоминает нерастаявший лед на летнем северном побережье. Ветер вполне подходит, она вполне могла бы создать новое место, дать ему силу и направить на первое время. На этой стороне света совсем не остается места для сомнений. Там, откуда она родом, такое почти немыслимо. Там простые вещи казались сложными, люди угрюмыми, а решения… решения с вами происходили, но никогда не исходили из чей-то обособленной воли. Там было куда меньше красного. А значит и зеленного, раз Изумрудный Город был недоступен. Здесь все иначе. Можно видеть свой следующий шаг, за ним следующий, и так до самой цели, куда бы она не вела. Можно вернуться к началу, не испортив предыдущий узор. Если найдется хороший бензин, то жизнь здесь определенно благоволит к ведьмам, чьи метлы выменяны на волшебные туфли и диетическое арахисовое масло во фруктовом салате. Авокадо вполне хороши, как этот закат, увиденный еще на мосту, донесенный до красных шариков шерсти на стеганном покрывале. Она улыбается соседским кошкам и почтовым ящикам, здесь так много работы. Здесь так много уверенности в безнаказанности всех путей, что можно водить паровоз, выбивая на каждой его двери по всемирной истории заблуждений. Должно быть дьявол держит местных жителей за левую руку, господь за правую, а истина открыта одному лишь мистеру Роджерсу, торгующими бартерными сделками на местном Уолл-стрит. Если деньги любят побережье, то их будет не сложно достать. Определенно. Возможно, открыть швейную мастерскую. Ателье по сбору душ. Медицински услуги на дом, доставка страховок и лекарств, выгул домашних животных, санитарные услуги по истреблению крыс. Лимонад за двадцать пять центов и немедленное искупление грехов. Синие ковры спасают местное казино от внимания. Очаровательные орхидеи, мерзнущие в любых других уголках мира, здоровы. Ее руки изящны, они стали такими в горах Перу и бесконечных попытках не захлебнуться в Марианской впадине, что когда-то была ее домом. Крупные кольца цокают по лакированной кости руля, над машиной переливаются стеклянные бусы, полные ароматов лаванды и красных гладиолусов. Ей приходится купить пять разных средств для мытья посуды, одну бутылку французской минералки с мятным оттенком и две пластинки с концертом Рахманинова. Она знает что будет дальше, знает откуда ушла, но тоска по Гудвину заполняет совершенно все части, ответственные за умение молиться. Поэтому она не молится. По этому стечению обстоятельств она не пользуется вторым именем. Волшебникам не нужны ведьмы. Их делают сила и секрет. В сущности есть только два пути отказывать тем, кто на тебя смотрит в упор — путь силы и путь секретов. Гудвин не может отказаться ни от того, ни от другого. Поэтому отказывается от всех ведьм восточного Джерси, как бы ни были они хороши. Единые во многих лицах, единственные во множественном числе. Волшебник Изумрудного Города не знает что такое зеленный, он не служил в военной форме, не косил хрустящей травы и не пускал к небу воздушных шариков. Она так привыкла собираться с духом возле намеков на красное, что не хочет знать чем он заканчивается. Теплом наверное, и спектровые волны будут с этим согласны. Ничего честного, ничего холодного на горячих зубах, ничего страшного. Она приехала в хорошее место молчать и работать, но ей страшно хочется поговорить о вещах, которым нет числа, ни в ее сердце — не селились — ни в ветвях метлы — не удержались — она хочет поговорить о том, что нужно. Солнце садится в следующий часовой поезд, дом наполняется электрическим светом — дежурным медбратом на границе третьего этажа подземного мира. Красная темнота забирается в ее волосы, укрывается изумрудной лентой и говорит: тот, кто спасен в твоем сердце, спасен в сердце мира, сострадание — единственная вечность всех миров.

(с) Amanda Mendes

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s